Литературная мышь
Некоторые беспечно полагают, что увидеть грязь на сером фоне сложно. Но, когда под моими ногами проскользнул чуть-чуть серый и очень-очень грязный кот, он одним своим видом опроверг этот нелепый вымысел. Я даже подумал, что серый и грязный – это две стороны одного и того же кота, как добро и зло, или как черное и белое. Хотя надо понимать, что не все серые коты - грязные, равно как не все грязные коты - серые. Парадокс в том, что кошкам начхать.
Я огляделся. Во дворе, окаймленном трехэтажными сталинками, томились в ожидании молодые люди. Человек тридцать, а может и больше. Почти все курили. А я бросил только вчера и курить хотелось так, что чесались пятки. До начала представления оставалось минут пять. Как можно ждать без сигареты я не представлял и подумал, что сейчас умру от табачного голода. Мое бездыханное тело отлично дополнит унылый пейзаж этого двора. Со временем между пальцев прорастут подснежники, в волосах совьет гнездо синица, а на груди приживется кот. Серый по национальности и грязный по убеждению.
Но тут на меня посмотрели. Правда, я запомнил только удивленно распахнутые серые глаза и черные стрелки бровей, а лицо смотрящего скрыло плечо какой-то сволочи, и разобрать кто смотрел я не успел. Зато почувствовал, как воздух наполнился запахом цветущей сливы и завибрировал в районе висков.
Как правило, такой взгляд не случается никогда. Незнакомым людям незачем так смотреть, - у них нет никакого повода. Знакомые так не смотрят - потому что знают, что повода уже не будет. Так могла бы посмотреть умирающая старуха в глаза ангелу, спустившемуся с небес в разгар грозы для сотворения чуда. Но я не сильно похож на ангела. Даже в профиль. Ну, разве что издалека.
Не удивительно, что я забыл про все, приблизился к толпе и нырнул в никотиновый туман на поиски.
С крыши соседнего дома раздалась музыка, - флейтист, гитарист и барабанщик играли сидя на самом её краю. Актеры все это время были с нами, в толпе. Они сбросили верхнюю одежду, обнажив испачканные белой краской тела, и представление началось. Похоже, они играли этюд на тему сна. Во всяком случае, одна актриса уснула под столбом. Краска на её груди потрескалась и местами осыпалась, как старая штукатурка, и девушка стала похожа на свергнутую римскими вандалами греческую статую.
Остальные актеры вели себя странно и непонятно. Наверное, так принято в пластических труппах. Глаза у них были до непристойности зеленые, и я быстро потерял интерес к выступлению.
А вот зрители – восхищались.
Я обошел всех дважды. Наступал на ноги, извинялся, задевал плечом и снова извинялся. На меня шикали, косились, смотрели исподлобья и даже в упор, но тех самых серых глаз и черных бровей вразлет я не нашел. Невыразимая тоска тонкой струйкой затекла за воротник куртки, впиталась в кожу и окаменела под ребрами. Стало холодно. Тело предательски задрожало. Наверное, мамонты вымерли так же. На них кто-то посмотрел, и они озябли до смерти.
Хороший пластический театр отличается от плохого эфирным временем. У хорошего - действие длится не больше десяти минут.
Аплодисменты оглушили меня, а первобытный зрительский инстинкт развернул к импровизированной сцене, где, взявшись за руки, вся труппа склонила головы. Любопытная традиция. Актер как бы вымаливает у зрителя прощение. Когда они подняли головы, я случайно встретился взглядом со спящей греческой статуей и десять тысяч огромных молний одновременно ударили в маленького меня…

Мы стояли на мосту. Свет фонарей не добивал до этого места и город, казалось, вежливо отступил на шаг назад. Только сейчас я обнаружил, что на плечах у неё моя куртка. Мы стояли и молча смотрели на бесшумно бегущую внизу темную воду.

Меня подмывало спросить про её странный, немыслимый взгляд, но что-то мешало. Какая-то мысль. Или чувство. Что все это так хрупко: и мы, и этот мост, и темная вода под нами, и даже охваченное бледным свечением небо, - все это держится на невидимой нитке чьего-то взгляда.

 

(c) Литературная мышь, март 2012.